Оценивая столетний юбилей Октябрьской революции
Верховенство закона: эхо 1917 года
Дмитрий Дубровский
Print
The Legacy of 1917 for the Rule of Law

Рассмотрение права применительно к революции всегда парадоксально. Всё-таки революции совершают, чтобы изменить существующий порядок.

Конечно, не все революции одинаковы. «Славная революция» 1688 в Англии привела к установлению нового баланса между властью монарха и парламента и к кодификации фундаментальных прав, включая свободные выборы. Американская революция в основном была консервативной реакцией на британский деспотизм: после завоевания независимости отцы-основатели взяли под свой контроль принятие и исполнение законов, однако они построили систему американского законодательства на фундаменте британского прецедентного права. Французская революция была в большей степени подлинно революционной, так как она заменила монархию республиканской формой правления.

При всей разнице в причинах и целях революции XVII и XVIII веков способствовали «созреванию» фундаментальной концепции – верховенства закона – которая сегодня является основой западных обществ.

Советский эксперимент был совершенно другим. Законодательная традиция в большинстве обществ обычно базируется на прецедентах, связывающих различные эпохи и даже различные политические системы. Однако большевики попытались полностью порвать с этой чередой прецедентов, главным образом потому, что большинство революционеров считали систему права буржуазным творением. Они хотели построить совершенно другую, новую правовую систему, правда, в то же время, они признавали пользу попыток придерживаться существующих норм для того, чтобы придать своим усилиям наибольшую видимость легитимности. В результате при создании своей новой законодательной системы они попытались вырядить диктатуру пролетариата в плохо сидящие республиканские одежды.  

При республиканской форме государственного устройства правовая система направлена на утверждение базовых прав и обязанностей и создаёт единые правила игры для всех граждан (хотя этот идеал зачастую не так совершенно воплощается на практике). Однако советская революционная юриспруденция никогда даже и не стремилась к обеспечению всеобщего равенства перед законом. Большевики не воспринимали закон в качестве средства разрешения гражданских и деловых споров, или слепого отправления правосудия; они считали законодательство механизмом для воплощения их социальной и политической программы. По замечанию покойного Гарольда Дж. Бермана, одного из выдающихся исследователей истории советского законодательства, большевики задумали советскую правовую систему в качестве своеобразного кодекса поведения, инструмента, который использовался в первые годы после Октябрьской революции 1917 года для того, чтобы уговорить или вынудить граждан подчиняться новым социалистическим нормам в том виде, как они были определены авангардом пролетариата, коммунистической партией.

Весной 1918 года, всего через несколько месяцев после захвата власти, Владимир Ленин отметил в статье «Очередные задачи Советской власти», что существовала неотложная необходимость создания «условий, при которых бы не могла ни существовать, ни возникать вновь буржуазия». Законодательство для большевиков было средством достижения этой цели, инструментом преследования, а не отправления правосудия.

Независимость никогда в реальности не была чертой советской правовой системы. Законодательство, наряду с должностными лицами системы, должно было служить интересам государства или, ещё точнее, партии, управляющей государством.

Все вышеперечисленные цели нашли свое отражение в первой конституции Советской России 1918 года. Этот базовый закон кодифицировал неравенство, наделив один из классов – пролетариат – особым доминирующим статусом. В то же время были ограничены права других, в частности всех тех, кто считался членом класса буржуазии. Таким образом, этот советский пример стал ярким отклонением в череде других экспериментов конституционного творчества по итогам революций. Тогда как другие стремились создать более сбалансированные политические системы, конституция РСФСР 1918 года законодательно закрепила дисбаланс.

Приход Сталина к власти в конце 1920-х годов привёл к исчезновению любых различий между законом и волей партии. Конституция 1936 года, в частности Статья 126, определила ВКП(б) как руководящую силу общества, то есть, арбитра, решающего, что хорошо, а что нет. И, так как партийная структура была иерархической, а не плюралистической, Конституция 1936 года по сути узаконила диктаторскую власть Сталина.

Как это ни парадоксально, предыдущая статья той же Конституции 1936 года закрепила гарантии свободы слова, независимых СМИ и свободы собраний. Подобные гарантии, конечно, были бессмысленными, так как Статья 126 означала, что желания и предпочтения ВКП(б) важнее любого «закона».  

Учитывая направление развития советской правовой системы, можно утверждать, что Большой террор и ГУЛАГ не были исторической случайностью: они стали побочным продуктом системы, которая была построена на неработоспособной идее произвольной юстиции. 

Даже на позднем этапе советского периода, после того, как партия признала самые страшные злоупотребления Сталина и предприняла меры по их исправлению, советское право оставалось произвольным, дающим возможность кремлёвским руководителям, словно первым большевикам, манипулировать законом, используя его в качестве инструмента репрессий. Юридические решения определялись политическими факторами, а не правовыми прецедентами. В обиход вошел выражавший эти реалии термин – «телефонное право».

Когда в 1991 году коммунистический строй потерпел крах, у России был шанс порвать с этим прошлым. К сожалению, правовая система советского стиля, базирующаяся на идее произвольной юстиции, сумела пережить Советский Союз.

На закате советской эпохи была предпринята серьёзная попытка повернуть Россию в направлении создания системы, основанной на верховенстве закона. В середине 1991 года была инициирована реформа по введению судебного контроля путём создания Конституционного суда. Некоторые представители власти также выступали за постепенное введение судов присяжных.

Конституционный кризис 1993 года привёл к немедленной остановке движения в сторону верховенства закона. Конституционный суд не сумел подняться над политической схваткой между законодательной и исполнительной ветвями власти. После того, как тогдашний президент Ельцин использовал армию для разгрома парламентской оппозиции в октябре 1993, он издал указ о роспуске Конституционного суда, который президент считал союзником парламента. Позже, восстановив суд, Ельцин сделал всё необходимое, чтобы суд, как и в советское время, был только формально независимым, на практике следовал указаниям исполнительной власти.

В целом, результатом кризиса 1993 года стало сохранение правового статус-кво, существовавшего в брежневскую эпоху. Не делалось попыток ввести «правосудие переходного периода», как в бывшей ГДР после восстановления единства Германии. Советские кадры и методы работы большей частью сохранились. Была упущена возможность серьёзного переосмысления прошлого.

Пожалуй, российская правовая система последнего десятилетия вернула реалии ещё более раннего советского периода. Право в России сегодня всё больше определятся единственным лицом – Владимиром Путиным. В правовом смысле можно утверждать, что Россия вернулась в 1936 год.

Примечания

Дмитрий Дубровский является кандидатом исторических наук со специализацией в антропологии культуры. В 2004-2015 годах был лектором и основателем первой программы бакалавриата по правам человека Факультета свободных искусств и наук Санкт-Петербургского государственного университета. В разное время был приглашённым сотрудником Гарримановского института Колумбийского университета, Бард колледжа, Института Кеннана по изучению России, Национального фонда демократии, Хельсинского университета и Университета Йоханнесбурга (ЮАР). В настоящий момент сотрудник Центра независимых социологических исследований в Санкт-Петербурге.